Поиск
  • Helga

Эссе "Анализ не-невротического функционирования героини фильма К. Льоса "Молоко скорби".

Текст состоит из двух эссе, которые по-разному интересно рассуждают о не-невротическом функционировании Фаусты главной героини фильма Клаудии Льоса "Молоко скорби", 2009


Первое эссе -выпускница специализации Татьяна Ржевская, tatianarrigo@gmail.com


Введение

По логике вещей, психоанализ должен был бы родиться, если не в Перу, то уж точно в одной из латиноамериканских стран, где истоками культуры являются верования, мифы и мышление доколумбовых индейских цивилизаций, и где зародился магический реализм как жанр, художественный метод и своеобразная философия бытия.

Его основными элементами, интересными с психоаналитической точки зрения, являются:

-фантастические элементы могут быть внутренне непротиворечивыми, но никогда не объясняются;

-многочисленные детали сенсорного восприятия;

-часто используются символы и образы;

-искажается течение времени, так, что оно циклично или кажется отсутствующим. Еще один прием состоит в коллапсе времени, когда настоящее повторяет или напоминает прошлое;

-меняются местами причина и следствие – например, персонаж может страдать до трагических событий.

Эти же элементы кажутся нам уже хорошо знакомыми по работам Фрейда - они присутствуют в описании деятельности бессознательного, давая нам основания как бы для двойного восприятия художественных произведений, имеющих отношение к магическому реализму : и воспринимая их целостно как произведения искусства, и сквозь призму психоаналитической теории.

Погружаясь в фильм Клаудии Льосы «Молоко скорби» и следуя за его героиней Фаустой с ее страхом мужчин и неприятием реальной жизни, мы стремимся понять причины ее состояния, и надеемся, что песни, которые она поет спонтанно в моменты страха, печали и тревоги, помогут ей символизировать ужасное и найти путь к своим желаниям

Гипотеза исследования

Фауста, молодая перуанская девушка, дочь изнасилованной во время беременности нею матери, страдает от посттравматического синдрома, унаследованного от матери. Демонстрирует множественные симптомы оператуарного пациента. Иногда использует монотонную песню как самоуспокаивающий прием. Совершает психотический поступок по отношению к себе: помещает в вагину картофелину с целью защиты от изнасилования. После смерти матери делает первые шаги в освоении внешнего мира. Есть надежда, что ей удастся символизировать, хотя бы какую-то долю своего внутреннего невысказанного страха, и, что ее песни из самоуспокоительного приема приобретут смысл сублимации.


Изложение истории

Фильм начинается с песни, ужасающего описания надругательства над беременной женщиной. Фауста – ребенок матери, изнасилованной во время беременности. Это произошло в Перу в период массовых изнасилований женщин - жен партизан правительственными бригадами фашистского режима. В предгорьях Анд считается, что дети таких женщин впитывают с грудным молоком страх и стыд оскорбленной матери, таких детей называют «напуганные грудью». Когда мать Фаусты умерла, во время бальзамирования ее тела, женщины боялись прикасаться к ее груди, чтобы не заразиться скорбью.

«Метафорически можно сказать, что межпоколенческая передача – это психическое питание, как вскармливание молоком – питание физическое. Но иногда структурирующая, питательная передача смешивается с патологической, с передачей непереработанных травм». [4]

Мать Фаусты, оставшись на всю жизнь тяжело травмированной психически преступлением, проецирует в дочь интенсивные негативные эмоции, чувство преследования, стыд, агрессию, вину, Фауста идентифицируется с этим. После смерти матери девушка безжизненно существует в своем мире, опираясь на защитные аутистические приемы. Она практически никогда никуда не ходит одна, не проявляет эмоций и чувств, перемещается по улице со страхом, держась стены (край аутиста?), аргументируя это тем «чтобы злые духи не похитили душу», практически не говорит. У нее вырабатывается «перцептивная сверхбдительность» направленная на ожидание опасности изнасилования, страх любого из мужчин.

«Если событие было психически переработано, символизировано, вписано в индивидуальную память как опыт, получивший статус прошлого, …потомку передается не только содержимое травматического опыта, но и способы его психической переработки и совладания с ним. Однако когда субъект не смог психически переработать травму в силу ее интенсивности…, пережитый травматизм остается «сырым» материалом, фрагментированным, несимволизированным, особенно если травма переживалась в раннем возрасте». [4]

«Дети тяжело травмированных родителей, представляя сцены, через которые прошли их родители, пытаются понять их боль, и в тоже время установить с ними связь». [4]

Согласно моделям передачи травмы в случае Фаусты – это «сверхоткрытость: конкретная информация, связанная с травмой, с множеством травмирующих деталей, чтобы «подготовить детей к выживанию в мире, в котором царит опасность», а также идентификация: дети, живущие с травмированными родителями, мать питает психику ребенка деформирующими смыслами». [4]

«Можно говорить о возможности для потомков действительно развить симптомы ПТСР в ответ на слушание о родительской травме, особенно если в данном субъективном состоянии ребенка эта информация провоцирует страх, беспомощность и ужас…, травмированные родители могут прямо стимулировать продолжающееся существование травмы у их детей». [4]

Мать Фаусты, поглощенная своими страданиями, становится для ребенка тотальным объектом, в присутствии которого невозможна символизация. [5]

Несмотря на ужас, стыд и боль содержания, мелодия песни, с которой начинается фильм, напоминает немного монотонную песенку, которой укачивают младенцев. Песня у инков, являясь формой ритуального действа, может служить молитвой, исповедью, заклинанием. А здесь, в фильме, служит также самоуспокоительным приемом и должна бы помочь девушке преодолеть ее страх перед жизнью и ее главный страх – страх мужчин. Она поет спонтанно, когда ее одолевают страх и тревога.

Существование процессов самоуспокоения является, с одной стороны, следствием недостаточности строения психической системы защиты от отчаяния, и, с другой – провала материнской функции смягчения страхов своего ребенка». [2]

«Самоуспокоительная процедура типа самоукачивания используется тогда, когда обнаруживается крах или недостаточность фантазирования об успокаивающей матери». [2]

Через реализованный фантазм об успокаивающей матери могла бы реализоваться психическая связь влечений (их эротических и смертоносных аспектов), но у героини фильма они рассоединены на психическом уровне и здесь из-за развязывания влечений торжествует деструктивное, «чистая культура смерти».

По поведению Фаусты как оператуарного персонажа, мы можем заключить о том, что мать буквально затапливает ее своими влечениями. Как, если бы, произошла идентификация с «плохой грудью» и весть мир стал ужасным. У нее не сформировано ядро первичного нарциссизма и при контакте с внешним миром все воспринимается как опасность. У нее нет контакта с собственными влечениями. Мы это видим по тому, как у нее негативировано все, что связано с любовью, с аффектами, по ее маскообразному выражению лица, для нее невозможно ни существование объекта, как источника желания, ни ощущение себя как субъекта, который может что-то желать. У Фаусты, кажется, нет понятия внутренних и внешних границ, дифференциации Я и объекта. Она не живет, а выживает, подчиняясь требованиям людей, от которых она зависит и действительно производит впечатление быть более «мертвой», чем живой.

«Оператуарный пациент – это безумный пациент….Его безумие в том, что реальность пронизывает его больше, чем это ощущается в обычной жизни. Он подчиняется ей так, как психотик подчиняется своим голосам. Именно этот аспект заставляет его близких воспринимать его как пустую оболочку, лишенную своей субъективности». [3]

На примере Фаусты мы видим результат трехтактной десубъективации (А.Грин): она отрекается от объектов и желаний - это к ней не имеет отношения, она ампутирует пуповину своей субъективности, возникает невозможность инвестирования в собственное Я.

Мы видим, как Фауста всеми способами, доступными ей, старается защититься от внешнего мира с его опасностями, а также от своего внутреннего затопления влечениями и страхом, но психические защиты оказываются слишком слабыми, и она, как оператуарный персонаж, переходит к действию со своим телом, чтобы иметь возможность контроля над ним.

«Аутосадизм в смысле Ж.Жиллибера близок к фрейдовской гипотезе «безобъектного садизма» , который соответствует «усилиям ребенка, желающего стать хозяином своих собственных членов». [2]

Картофелина, которую она вставляет в вагину, как убогое предохранительное средство, становится символическим щитом против внешнего вездесущего объекта в ее паранояльном сознании, применяя аутоэротическую аутоагрессивность как защиту от страха, переданного в наследство, здесь аутосадизм становится формой аутоэротизма.

Крайняя точка эрогенного мазохизма – помещение картофелины в вагину – говорит о невозможности предыдущего связывания эротических влечений с влечением к смерти и о бессознательной попытке запустить телесный механизм связывания влечений, это самоуспокоительное аутосадистическое действие.

«Самоуспокоительные приемы, похоже, являются продолжением или заменителем укачивания, а с другой стороны – двойное послание материнского укачивания – эротизация и влечение к смерти – находится в центре этих процедур». [2]

В реальности этой картофелиной она сама себя насилует, предотвращая возможность проникновения мужского органа, демонстрируя «возмущение Я сексуальными отношениями», зацикливая себя на саму себя, создавая как бы пенис внутри себя, который защитит ее от всех внешних пенисов. В такой форме происходит встреча психики и тела так, как об этом пишет Пьера Оланье. У Фаусты зона удовольствия становится зоной страдания, контроль над своим телом - как заслон внешнему. Ее тело становится ее другим, отношения Я- другой становятся Я – мое тело, щит от вторжения внешнего мира – отношения со своим телом, и это - психоз.[5]

Картошка в вагине, будучи растением, прорастая, инфицирует и разрушает ее организм, но также дает возможность символического кастрирования этого члена, который хочет ее разрушить (падающие на ковер отросшие ростки).

После смерти матери, она безвольно подчиняется требованиям семьи родственников, у которых она живет, и продолжает безучастно присутствовать на многих событиях семейной жизни, не вовлекаясь никаким образом ни во что. Она держит забальзамированный труп матери у себя под кроватью из-за невозможности отвезти его в деревню и предать земле, у нее появляется это желание: похоронить мать на земле предков, в родной деревне. Возврат либидо после потери объекта дает ей возможность сделать первые шаги во внешнем мире. В доме, где она даже пытается работать, она встречает садовника. Садовник становится символом продолжения жизни , и становится постепенно ее помощником в преодолении страхов. Он станвится тем другим извне, который, будучи мужчиной – не опасен. Как первые робкие побеги, у нее появляются ростки интеллектуального любопытства, первые вопросы. Песни, которые она поет спонтанно, заинтересовали хозяйку дома и, движимая желанием выполнить свой долг перед матерью, (и необходимостью заработать деньги на это), Фауста начинает придумывать песни для хозяйки дома. Она испытывает радость и восхищение, когда слышит свою мелодию извне, в исполнении хозяйки на концерте.

Ее тело (и ее психика) исторгает картофелину из себя, она соглашается на операцию.

Ей не только удается собрать денег на похороны, но также у нее появляется новое желание: показать матери море по пути в деревню. В фантасмагорической сцене выволакивания трупа матери видна ее, пока, невозможность отделения от матери и непризнание ее умершей.

Но конец фильма дает надежду.

Тело предано земле. Клубень, посаженный в землю, зацвел.


«… Бедная голубка, ты от страха в комочек сжалась,

И душа твоя потерялась, голубка…

Наверное, ты была рождена на войне среди боли и страха,

Наверное, там тебе причинили зло…

Ищи свою потерянную душу во мраке ночи,

В земле и под землей ищи ее!..»

(из песни Фаусты)


Список использованной литературы

1. В. Шувалов «В дар далекой земле». Рецензия на фильм «Молоко скорби». 2010

2. Ж. Швек. «Добровольные галерщики. Очерки о процессах самоуспокоения». М.: Когито-Центр, 2016.

3. Н. Турбина Лекция по клиническому психоанализу «Элементы оператуарной клиники»

4. Тарабрина Н.В., Майн Н.В «Феномен межпоколенческой передачипсихической травмы».

5 О. Павловская Лекция по клиническому психоанализу «Пути символизации у не-невротических пациентов»

6. К. Смаджа «Оператуарная жизнь. Психоаналитические исследования». М.:Когито-Центр, 2014.


Второе эссе: выпускница специализации Марина Душина


Тело как склеп в фильме Клаудии Льоса «Молоко скорби»


Введение

В основу фильма Клаудии Льоса, снятого по книге Кимберли Тейдон «Между собратьями: внутренний вооруженный конфликт и политика примирения в Перу», положены ужасные события гражданской войны в Перу 1980- 1992 гг. В результате военных конфликтов между представителями правящей власти и отрядами коммунистической партии «Сияющий свет», бунтов и массовых беспорядков жертвой жестокой расправы стало и мирное население: пожилые люди, женщины и дети.

В ленте рассказывается о судьбе одной из девушек по имени Фауста, отец которой был убит, а мать, будучи беременной - изнасилована солдатами. На приеме у доктора дядя только что осиротевшей девушки объясняет ее недомогание необычной болезнью: «Фауста родилась в разгар терроризма и мать через молоко заразила ее страхом, про таких как она говорят, что они вскормлены молоком скорби, и что душа их от страха спряталась в земле». Поводом для посещения больницы стал обморок и носовое кровотечение, как реакция на смерть матери Фаусты. Обследование показало, что внутри девушки находится проросший клубень картофеля. В столице Перу давно нет войны, но Фауста хранит память о ней внутри своего тела, таким диким образом защищаясь от насилия, совершенного однажды над матерью. Чтобы похоронить умершую мать, девушка устраивается горничной к богатой сеньоре. Там она познакомится с садовником Ноэ который сыграет определенную роль в ее жизни.


Цель данной работы: проследить, каким образом реальное травматическое событие в жизни матери вписалось в историю субъективации главной героини; исследовать особенности взаимодействия матери и ребенка и, как его последствие – сформировавшуюся не-невротическую структуру у главной героини фильма.


Гипотеза: диагностическая версия главной героини – меланхолия.


Анализ главной героини Фаусты

«… наверное не женщиной ты был рожден, а бешенной собакой, поэтому ты растерзал ее, как растерзать теперь готов меня… Той ночью женщину, что вам сейчас поет, схватили негодяи. Меня они схватили и надругались надо мной, не пожалев мою дочурку, что еще не родилась. Ее они не пожалели и не устыдились того, что видеть она их могла из чрева моего. Схватили и насиловали, а потом, как будто этого им было мало, они засунули мне в рот член мертвый мужа моего, Хосефо, заставив проглотить его. От горя я кричала, моля убить меня и закопать вместе с моим Хосефо… Я не хотела больше жить на этом свете…»

Эта песня льется из уст уставшей, старой женщины, как молоко из «мертвой» груди. Зритель еще ничего не видит, словно его глаза закрыты, как у спящего младенца, но уже «впитывает» «молоко скорби».

О чем поет убитая горем женщина? Что пьет из ее «мертвой» груди младенец в лице зрителя? Она поет о жуткой садистической первосцене, в которой будущую мать убийцы мужа растерзали, как собаку, заставив проглотить «член мертвый» мужа и отца. Младенец «впитывает» желание матери быть погребенной, желание больше не жить на этом свете.

Когда песня затихает, давно неживая мать умолкает навеки. Ее дочь, Фауста, не кричит, на ее лице нет и следа нестерпимой боли, она лишь вновь стала свидетелем того, что уже произошло много лет назад. Она вышла во двор сообщить родным о смерти матери, но тут из носа пошла кровь, и она потеряла сознание. Носовое кровотечение, от которого она периодически страдала - как символ незаживающей, кровоточащей раны. А может как менструации, которые должны быть там, где покоится сморщенный клубень? Или как символ так необходимой сепарации?

Молодая девушка с красивым именем Фауста, что переводится как «счастливая», внешне создает впечатление болезненного аутизма: она замкнута, неэмоциональна, с бедной речью и мимикой, избегает контактов с внешним миром, Про таких как она говорят, что их «душа от страха спряталась в земле». Чем же она больна? Фауста «заражена» словами, которые она впитала с материнским молоком и которые позже превращаются в ее собственную бессознательную фантазию, заключенную в защитном симптоме [1]: «В тот день я видела все изнутри, я видела, что с тобой сделали, чувствовала твою боль. Теперь я ношу в себе картофелину, как затычку, как щит».

Влагалище Фаусты, как и все ее тело, сплошная могила, в которой заключены все трое: она, мать и отец. Юлия Кристева, описывая клинический случай меланхолии, говорила о теле-могиле и всемогущем пожирании, о ситуации, когда «быть мертвой» - это физический опыт, который первоначально не удавалось выразить. Абсолютное бессилие, остающееся при этом всемогущим, как уловка для сохранения своей жизни по ту сторону кастрации и дезинтеграции. Так и Фауста, - не просто вынашивала внутри своего влагалища, своего тела психическую боль, она орально поглотила мать, держала ее внутри себя самой чтобы не разлучаться никогда. «Никто другой не может занять ее место, она больше непроницаема, а ее вагина мертва». [3]

Для того, чтобы перевезти тело матери из трущоб столицы и похоронить ее в родной деревне, нужны деньги. Фауста вынуждена устроится на работу горничной в «доме наверху». Есть дома внизу – есть наверху. Есть богатство – и есть нищета. Жизнь и смерть, боль и радость, достойные жемчугов и отбросы.

Режиссеру прекрасно удалось передать вечную диалектику человеческого бытия и провести в фильме параллели красивого и низменного, цветущего и разлагающегося. На фоне свадебного балагана и праздничных церемоний мы видим, разлагающееся умершее тело; вот молодая девушка примеряет белоснежный свадебный наряд и позже мы видим, как женщины бальзамируют тело покойной и кутают ее в старые полотна, словно мумию. В день помолвки сестры Фауста входит к себе в комнату, где как обычно ее ждет тело умершей матери, но на этот раз она обнаруживает в своей постели свадебное платье - кто-то спрятал тело матери на время праздника под кроватью. «Смерть неизбежна, - сказал как-то девушке садовник, - остальное – по нашему желанию». Но девушка не желает отпускать мертвую мать. Ее комната и постель, это все - метафоры «Я», в том числе ее телесного «Я», - душа и плоть, - которые содержат в себе как в крипте нарциссически инвестированный мертвый объект, отделение от которого представляется сложным. Ведь «инвестировать нарциссически объект означает инвестировать себя самого в зеркале объекта… признать потерю объекта означает признание потери себя самого» [4].

И нет того, кто мог бы помочь отделяемости либидо и реинвестиции другого объекта, сепарации от желания матери - нет отца. Он тоже мертв, его член «проглочен»:



Кадр из фильма. Режиссеру потрясающе удается передавать глубокий смысл драмы посредством простых символов. Данный кадр можно прочитать в разных вариациях, от простого и что на поверхности, как например: страх сексуальных отношений, отказ от сексуальных отношений с мужчиной, или к более глубинному смыслу, как: отец мертв, его функция проваливается; другой/иной не может появится, другой в смысле «более-чем-мать», как писала Ю. Кристева, способный растворить заточенную внутри мать, наделить даром новой жизни. Фаусте не встретился тот, кто бы выполнил роль «Вещи» и «Объекта» и вывел из заточения, заставил ее инвестировать свой аутоэротизм в наслаждение другим (отдельным, символическим, фаллическим). [3]

История Фаусты, да и судьба ее влечений, если можно так выразиться, обретают новый вектор, когда она приходит на работу в «дом наверху» к сеньоре Аиде (был ли вложен режиссером смысл в имена героев, или выбор был случайным, но тем не менее интересно и их значение. Аида, в зависимости от версии происхождения, означает «вознаграждающая», «заменяющая», «мрачная», «орлица»).

Их знакомство произошло в спальне хозяйки, когда та вешала на стену портреты, имеющие отношение к истории ее семьи. Сеньора попросила Фаусту подержать дрель, которая символически крупным планом появляется в кадре, и дальше фокус нашего внимание переключается на портретное фото некоего мужчины в военной форме, который мог быть отцом или мужем сеньоры и, кроме того, участником одной из враждующих сторон военного конфликта.

Мы видим застывшую с дрелью в руках Фаусту, которая смотрит на свое отражение в стеклянной поверхности портрета. Ее вдруг стошнило, и она убегает. Она, с дрелью в руках, сама дрель по себе, мужчина в военной форме – все это словно вернуло ее к фантазиям-воспоминаниям об ужасной садистической сцене, жертвой и «свидетелем» которой она была. Дальше одно за другим следуют симптоматические действия: сначала девушка пытается снять тревогу с помощью песни: «Будем петь красивые песни, чтобы скрыть свой страх. Притворимся, что все в порядке». Но этот ритуал не помогает, и она переходит к следующему действию: Фауста маникюрными ножницами состригает ростки картофельного клубня, которые, как говорил доктор, торчат из влагалища.

Кажется, клубень совсем не причинял неудобств девушке. Ее могли беспокоить слабость, головокружение и носовые кровотечения, пугали общение с мужчинами и прогулки без сопровождения, но не картофелина во влагалище. Ведь это не просто картофелина. Она не что-то отдельное и чуждое, и даже не затычка, как считала сама Фауста. Она есть то, вокруг чего структурировался не-невротический субъект, его фантазм и дальнейшая судьба. Часть истории, часть «Я». Клубень картофелины сверхинвестирован и нагружен смыслами. Это и ее «мертвая» мать, - проглоченная, инкорпорированная, - с которой Фауста идентифицировалась; это проглоченный «член мертвый» мужа матери и отца Фаусты; это она сама, та самая «дочурка, что еще не родилась, которую не пожалели и не устыдились того, что видеть она их могла из чрева». Символическое обрезание ростков картофелины - это также необходимый симптом, защита от безумия.

«Мать через молоко заразила ее страхом, про таких как она говорят, что они вскормлены молоком скорби, и что душа их от страха спряталась в земле». Как случиться могло это заражение, в реальность которого не поверил доктор? Фауста воплотила в своем теле смерти-желание матери, которая молила убить ее и закопать вместе с ее Хосефо: «Я не хотела больше жить на этом свете». Дочь идентифицировалась с «заразными» словами матери, став ее желанием, означающим, воплотившемся в реальном той роковой фразой. [1]

Много раз в фильме появляются кадры, который, как мне кажется, могли бы означать «утробу матери с мертвым ребенком», «заживо погребенного ребенка», и «ребенка, который все-таки жив», «ребенок, которого земля так и не смогла поглотить», «жизнь все же возможна».

Мне кажется, для Фаусты эти «встречи» со «знаками» являются своего рода интерпретациями, символизацией того, что ей сложно было все это время представить:


Фауста видит во дворе яму. Она бежит к ней, скорее всего ожидая увидеть там тело мертвой матери, которую дядя собирается похоронить, но она видит живых, радостно смеющихся детей.


Фауста в ритуальном бюро. Наше внимание привлекают ножки малыша. Первая мысль «Он мертвый?», но потом мальчик вдруг вскакивает – он все же жив.


Сеньора Аида поливает сад и вдруг обнаруживает на клумбе куклу: «Это кукла, которой я играла в детстве. Мне говорили, если закопать ее – она уже никогда не найдется, потому что земля ее проглотит».


Сепарация берет свое начало в трауре. Но у Фаусты этот траур невозможен. Утрата никак не случится, потому что «проглоченная» мать, которая никак не умрет – держит в плену, дезинвестиция ребенка матерью оставила «психическую дыру», которая заполняется реинвестициями деструктивного характера. [1]

Невозможно отделиться от другого, если ты не знаешь, каким объектом-а ты был для этого другого.

Безусловно, некоторые сцены приходится самостоятельно домыслить, так как в фильме нет эпизодов, скажем, кормления маленькой Фаусты, ее взросления, детства, отношений с матерью. Есть лишь трагическая история в песне, которую мать оставила перед смертью, есть симптомы Фаусты, исследуя смысл которых можно лишь что-то предполагать. И я могу предположить, что Фауста перестала присутствовать в желании матери еще до ее появления на свет. Точнее, она присутствовала, но скорее всего уже не тем розовощеким малышом, с пухлыми губками и красивыми глазками. Фауста появилась на свет из утробы уже «неживой» матери – убитой горем, которая оставила младенца и отправилась в «могилу» вслед за мужем. Тело Фаусты как склеп, хранящий в себе мертвых родителей. Сама Фауста родилась «неживой», поскольку была лишена материнских инвестиций еще до своего появления - «умершая мать» не стала источником нарциссизма новорожденному, который оказался давно покинутым.

«Не имея возможности устранить мертвого и решительно признать: «его больше нет», скорбящий становится им для себя самого». [4]

Садовник Ноэ («безопасность», «успокаивающий», «умиротворяющий») на фоне трущоб, разлагающегося тела покойной матери, холодной и жадной хозяйки, «грязных» помыслов мужчин, - становится чем-то совершенно иным. Действительно безопасным и умиротворяющим, живым, тем, кто не разрушает, а взращивает и дает надежду. Это живой идеальный отец, которого не было, тот, кто может указать другой путь. Тот недостающий третий агент в жизненно необходимой операции. Тот, кто может быть объектом переноса и, наконец, «подарить» то, что не подарила мать: ребенка, новую жизнь.

Надеждой на новую жизнь становится жемчуг. Сеньора Аида пообещала Фаусте драгоценные бусины в обмен на песни. Жемчуг в обмен на сморщенный клубень картофелины. В Древней Греции считалось, что жемчуг принадлежал богине любви Афродите, как символ невинности, чистоты, девственности и женского сокровища.

Но хозяйка обманула Фаусту, не заплатив ничего, просто выбросив ее из машины посреди шумного ночного города.

Однажды, в ночь после свадьбы сестры, когда Фауста уснула, ее дядя подошел сзади и закрыл ей рукой рот и нос так, что она не могла дышать. «Видишь, как ты хочешь жить! Хочешь, но боишься. Так живи, живи, Фауста!» - он залился слезами, а испуганная девушка убежала прочь, в «дом наверху», чтобы забрать то, что принадлежит ей, то, что было отнято когда-то: чистота, невинность, женское сокровище - жемчуг, который станет платой за погребение усопшей матери.

Садовник нашел ее лежащей на улице без сознания, с жемчужинами в кулаке. «Пусть ее вытащат оттуда!» - умоляла девушка садовника. Ноэ отнес Фаусту в больницу, где ей сделали операцию и извлекли клубень. Благодаря появлению «отца», «мертвую мать» удается «извлечь», удается сепарация.

Фауста наконец смогла похоронить свою «мертвую мать».



Цветок в горшке – подарок от садовника. Живое пришло на место наконец-то утраченного. Цветок, как символ дара от отца, продолжения жизни, живого объекта (вместо «мертвого» клубня).


Выводы

На основании вышеизложенного анализа субъекта главной героини, исследования теоретического материала, я прихожу к выводу, что в данной истории имеет место клиника пустоты. Безусловно, мы имеем возможность проанализировать лишь то, что представлено в сюжете фильма: трагедия, о которой мать поет песню, и уже взрослая Фауста, которая боится повторения насилия и издевательств, поэтому таким вот диким образом «защищает» влагалище клубнем картофеля.

Причиной формирования у главной героини не-невротической структуры и комплекса мертвой матери стал не просто опыт жестокого насилия, но и то, к каким изменениям в психике матери он привел. Многим аналитикам приходилось работать с пациентами, в чьей истории из поколения в поколения могут передаваться ужасы войны, геноцида и террористических режимов, когда история семьи и даже целого народа становится уже личной судьбой. И как писал Дэвид Розенфельд «травматический опыт ребенка, неподготовленного к ожиданию опасности, столкнувшегося с ужасным, резким исчезновением матери и отца, очень тяжело поддается проработке. Этот травматический опыт остается навсегда высеченным в детской восприимчивой психике…».

Именно так произошло и с Фаустой, появившейся на свет уже у «мертвой матери», которая единственное, чего желала – это быть похороненной в земле вместе с убитым мужем, о чем она скорбела в песни до конца своих дней. В результате слишком ранней и радикальной дезинвестиции ребенка, в бессознательном дочери остался след в виде “психической дыры”, которою только и можно заткнуть, орально проглотив мать, чтобы никогда не потерять, пусть даже мертвую.

В силу этого примитивного механизма сепарация с объектом просто невозможна: инкорпорация не дает субъекту возможность негативировать присутствие другого внутри себя и пользоваться своими желаниями. Как раз напротив, Фауста становится воплощением желания матери – смертижелания – отдавая свое тело в качестве могилы. Николас Абрахам и Мария Торок писали об инкорпорации как о симулятивной инсталляции утраченного объекта в тело субъекта, как «контейнер для страдания», который они назвали «криптой», местом захоронения.

«От горя я кричала, моля убить меня и закопать вместе с моим Хосефо… Я не хотела больше жить на этом свете…» - эти слова матери превращаются в формулу фантазма, в котором сингулярный закон желания матери конституирует судьбу дочери.

Все усугубляется провалом функции отца, который открыт слишком рано, открыт убитым и проглоченным. Субъект оказался зажат: мертвой матерью и мертвым отцом. В фильме единственным спасением для Фаусты становится знакомство с садовником, который олицетворяет «живого» отца, иного, способного «растворить» внутри эту мертвую мать, помочь сепарации от ее желания.

Фильм «Молоко скорби» - «образцовое кино скорби», как сказал Драган Куюнджич о фильме «Двойная жизнь Вероники» Кесьлевского: «…в развертывании такого кино во времени, в его темпоральности все связано с трауром, или, если перефразировать Дидро, со смертью, т.е. «с ожиданием друг друга у пределов истины». Самое что ни на есть «свое», сокровенное «Я», самость конституируются смертью Другого, уходом, память о котором продолжает жить во мне…»1


Список использованной литературы:

  1. Андре Грин. Мертвая мать [электронный ресурс]

  2. Зигмунд Фрейд. Скорбь и меланхолия. [электронный ресурс]

  3. Кристева Юлия. Черное солнце: Депрессия и меланхолия/Пер. с фр. – М.: Когито-Центр, 2016. -276 с.

  4. Мария Торок. Работа горя. Болезнь траура и фантазия чудесного трупа [электронный ресурс]

  5. Розенберг Бенно. Мазохизм смерти и мазохизм жизни/Пер. с фр. – М.: Когито-Центр, 2018. – 212 с.

  6. Серж Лебовиси. «Фантазийное взаимодействие и трансгенерационная передача»//Уроки французского психоанализа: Десять лет французских клинических коллоквиумов по психоанализу/Пер. с. фр. – М.: «Когито-Центр», 2007. – 560 с.

  7. Genevieve Morel. The Law of the mother. An Essay on the sexual sinthome/Genevieve Morel. – Abingdon, Oxon; New York, NY: Routledge, 2019. – 330 p.

  8. Nocolas Abraham, Maria Torok. The Wolf Man's Magic Word: A Cryptonymy/Minneapolis: University of Minnesota Press, 1986. — 133 p.


1 http://www.kinozapiski.ru/ru/article/sendvalues/116/


#клинический_психоанализ_специалистам #не_невротические_пациенты


ПОДРОБНЕЕ О ПРОГРАММЕ СПЕЦИАЛИЗАЦИИ: http://psyclinic.org.ua/


Просмотров: 241Комментариев: 0